Призрак коммунизма ушел, но обещал вернуться

Со времен Карла Маркса левые деградировали, став неотъемлемой частью капиталистической системы. Но это отнюдь не «конец истории»: западная цивилизация неизбежно породит ренессанс марксизма... и новую эпоху социальных революций

Сегодня "левый радикал" стал желанным украшением шоу, на которых оттягиваются менеджеры среднего звена. Театрализованное ниспровержение щекочет нервы и создает у отдельно взятого винтика, пожизненно заключенного в деловой костюм и рамки корпоративной субординации, приятную иллюзию праздника непослушания. Роль бунтующего народа уже вполне традиционно отведена богемной массовке: гламурной, приятно бисексуальной, в меру манерной и в глубине души безмерно благонамеренной. 

Довольны все: и зрители, и актеры. Никто и на мгновение не желает, чтобы грубая и скверно пахнущая революция случилась всерьез — это, во-первых, негигиенично, а во-вторых, было бы просто хамством по отношению к спонсорам и хозяевам арендованного клуба! Все должно развиваться пусть и на грани фола, но все-таки в рамках буржуазных приличий.

Что же до ситуации за пределами мест обитания избранных, то ее хорошо иллюстрирует поведение мусульманских диаспор в Западной Европе. Вопреки распространенному заблуждению, они весьма активны на выборах, но не склонны создавать собственные партии, дабы вести борьбу за право строить мечети, иметь четырех жен или носить хиджаб. Западноевропейские мигранты поголовно голосуют за левых — точнее, за иждивенческие ценности, подменившие марксизм: за большие пособия для бедных, чтобы поменьше работать. Этот выбор работает на укрепление капитализма куда эффективнее, чем вся протестантская этика вместе взятая.

Именно в этом и состоит величайшая историческая заслуга капитализма: став господствующим классом, буржуазия упростила отношения между людьми, сведя их к материальному интересу. Идеалом будущего стало общество потребителей, а стремление к идеалу породило производство невиданных доселе масштабов. Высокий уровень потребления сделал возможным в принципе даже отказ от консумистской (потребительской) системы ценностей и переход к новым, гуманистическим целям и приоритетам. Но поскольку речь пока идет о свободном выборе, а не жесткой предопределенности, массы в основном предпочитают потреблять материально, чем расти духовно.

Левое христианство

Эволюция левого движения во многом повторила эволюцию христианства. Возникнув на волне стихийного протеста палестинской бедноты и распространившись по всей Римской империи как учение, дававшее даже рабам почувствовать себя людьми, христианство поначалу было гонимо, но затем приближено к власти и поставлено ей на службу. В новой роли оно, как и левое движение полторы тысячи лет спустя, было искажено и оторвано от масс. Бунтарей, стоявших во главе катакомбных общин и левых партий, сменили солидные господа, занявшиеся канализацией недовольства низов. Инструментарий, используемый тогда и сейчас, удивительно схож: массам скармливался примитивный и выхолощенный продукт, не требовавший для усвоения ни малейших усилий, но помещенный в яркую упаковку. Нежелательные идеи, выходившие за рамки дозволенного властями, объявлялись апокрифами и изымались из оборота. Скептиков и излишне умствующих либо преследовали и уничтожали, либо осмеивали, выставляя в невыгодном свете в глазах толпы и изолируя в маргине. Все дискуссии максимально отрывались от реальной жизни и направлялись по накатанным рельсам в заранее подготовленный тупик, а новые идеи и критика старых канонов объявлялись опасной ересью. Христианство стало инструментом управления в руках имущих сословий, заинтересованных в сохранении своего положения. Но Реформация сломала старые правила игры — и буржуазия стала новым субъектом истории, сыграв в ней, по словам Маркса, "чрезвычайно революционную роль". Вполне возможно, что подобная реформация произойдет и в мировом левом движении.
    
Посткапиталистический прогноз Маркса сводился в принципе к идеалу античного полиса: общества равных, где рабство преодолено механизацией труда, а обилие социальных связей делает свободное развитие каждого обязательным условием свободного развития всех. Но, столкнувшись с практикой, эти туманные образы были вытеснены на периферию общественного сознания. На смену им пришли ситуативные задачи и лозунги: накормить голодных и обучить неграмотных. Появление СССР, объявившего своим проектом будущего полный отказ от капитализма, привело к соревнованию двух ценностных систем. Преимущества потребления оказались понятнее и конкурентоспособнее. 

Время левых в XX веке еще не настало — и это обрекло их на неизбежное вырождение и поражение. Лозунг Хрущева "Догоним и перегоним Америку" был, по сути, белым флагом капитуляции, после которого крах СССР стал лишь вопросом времени. Впрочем, и Ленин, говоря о возможности построения социализма в отдельно взятой стране, вовсе не подразумевал отдельно взятую Россию, надеясь на революцию в Германии и российско-германский союз. Позднее, уже после провала этого плана, в своих последних работах Ленин прямо говорил о построении госкапитализма как о приемлемом в сложившейся ситуации варианте, который и был реализован в СССР, причем с серьезным заделом на будущее: советское общество начала 80-х оказалось самым образованным в мире. Но, увы, оно было все же недостаточно образованным, чтобы противостоять потребительским соблазнам.

Сходная судьба постигла и западных левых. Идеалы Маркса были абстрактны и далеки от реальности, в то время как уступки буржуазии, напуганной перспективой революции, оказались конкретны и обильны. Мало-помалу левых прикормили и развратили, органично включив в уже существующую систему: для забавы фрондирующих буржуа, утешения низов и раздачи индульгенций "прогрессивному" капиталу, на содержании у которого и находится весь левый перформанс. И все же левая идея не умерла и не утратила перспектив. В эпоху самой радикальной из всех известных в истории волн глобализации западный гуманистический дискурс, опирающийся на проект идеального античного полиса, укореняется в роли общемирового.

Это происходит даже там, где Запад объявлен врагом номер один, как это было, к примеру, в позднем СССР или на нынешнем Ближнем Востоке. Ведь политический ислам  — это прежде всего движение против неравенства: социального, экономического, расового. В угоду ли толпе или ради политических дивидендов он может сильно видоизменяться. Но ведь и марксизму пришлось испытать подобные метаморфозы. 

Между тем и марксизм, и политический ислам по природе своей гуманистичны и опираются на проект идеального античного социума. И это повлечет за собой неизбежные циклы левого ренессанса: развилки возможностей, требующие выбора между капитализмом и коммунизмом (или его исламским вариантом) как между двумя альтернативными представлениями об идеале. Но капитализм исчерпал свой ресурс модернизации. Он уже не в состоянии заполнить идеологический вакуум, предложив футуристический проект, сопоставимый с коммунистическим. 

К одной из таких развилок мир подходит сейчас: планета стала слишком тесной для мировой экономики, целиком построенной на капиталистических принципах. В ближайшие 20 лет нас ожидает либо переход к иным приоритетам, либо стабилизация капитализма в нынешнем виде, но ценой радикального уменьшения населения Земли (или произойдет что-то невероятное, и мы научимся производить в несколько раз больше пищи и мирских благ). Несомненно, крупный капитал предпочтет второе. Но совсем не исключено, что поблекший призрак коммунизма обретет прежнюю мощь и овладеет умами и сердцами.

Впрочем, его материальное воплощение наверняка будет сильно отличаться от картин, созданных воображением Маркса. Вы никогда не задумывались над тем, что малосемейное общежитие для рабочих — это воплотившийся в реальность фаланстер, самодостаточная коммуна Шарля Фурье?